Особый дом в истории Уфы, его особая судьба - «Уфимская мозаика»: краеведческий портал библиотек Уфы

КРАЕВЕДЧЕСКИЙ ПОРТАЛ

ГЛАВНАЯ
РУБРИКИ

Вскоре началась Первая мировая война. Через три года грянул 1917 г. Революционные потрясения, охватившие страну, пробудили пролетариат промышленного Урала, в корне изменив всю дальнейшую жизнь страны, отодвинув и проблемы, связанные с открытием музея в Уфе. В результате провозглашения в стране новой – советской – власти Башкирия становится БАССР со столицей в Стерлитамаке, но вскоре и окончательно – в Уфе.
Проблему с определением здания для будущего музея новая власть решила быстро и просто, национализировав небольшой особняк, недавно построенный купцом М.А. Лаптевым, расположенный в центре города по ул. Гоголя, д. 27. Всем знакомо это уникальное красивое здание «в духе ампир» с высокими окнами, выходящими в сад. Тогда, в ноябре 1919 г., заодно ликвидировали, расстреляли самого хозяина, в одночасье, выставив его семью на улицу. Такая же участь постигла и дом напротив музея, дом купца Талова под № 34, где находилась тогда частная женская гимназия. Произошедшая трагедия осталась замолчанной, и, как оказалось, – на целое столетие. Ныне известный историк и краевед П.В. Егоров нашел небольшую заметку в газете «Губернские ведомости» от 3 ноября 1919 г., где была указана дата этой трагедии. Подобное тогда происходило по всей стране.
Буквально через месяц – в январе 1920 г., после произошедших событий, состоялось открытие музея. Но в результате получилось нечто иное – «Храм на крови», столь нередкое явление в истории отечественной культуры. Он был назван именем «Октябрьской революции» вопреки желанию М.В. Нестерова, поставившего условие в дарственном документе, присвоить музею имя его основателя. Нестеров тогда уже жил в Москве, в открытии музея не участвовал и больше в Уфу не приезжал. На торжество пришли чиновники, местные художники, произнесли красивые речи: «Хвала и честь, создавшему в Уфе храм искусств» (В. Лезенков); «Слава создателю единственного художественного уголка в убогой нашей Уфе» (К. Девлеткильдеев); «Уфимский музей – живой организм. Но боюсь, как бы не отлетела его душа с отъездом глубоко уважаемого Ильи Ефграфовича в Москву». (А. Тюлькин). Это лишь краткая предыстория создания музея.
Музейная же история этого здания к глубочайшему сожалению не написана и не получила самостоятельного исследования. Все, связанное с именем первого директора музея, архитектора и художника И.Е. Бондаренко (1870-1947 гг.) получило в последние годы освещение в трудах московского искусствоведа и исследователя его творчества Т.Л. Леонидовой.
Однако в 2020 году предстоят торжества по поводу празднования столетнего юбилея Художественного музея им. М.В. Нестерова. Исследование его истории обретает теперь особую актуальность. Тем более, что у музея нет должного, по правилам профессиональной музейной деятельности, своего научного каталога, в котором должны быть кратко отражены все сведения о произведениях, хранящихся в собрании музея. Исследовательские поиски, сосредоточенные в работе над составлением этого каталога, могут привести к восстановлению утраченных сведений о некоторых работах или к их уточнению. Систематизированные сведения на основе существующих научных методов, отредактированные, прорецензированные и опубликованные, обретают, таким образом, ценность достоверных сведений о музейных ценностях и делают их прозрачными, доступными. Тогда они могут свободно войти в научный оборот, способствуя тем самым интеграции музейных произведений в республиканские, общегосударственные художественные ценности, являясь, в свою очередь, частью мировой художественной культуры.
К этому обязывает и присвоенное музею высокое имя М.В. Нестерова. Хранение в музее произведений искусства в соответствующих для этого условиях, их учет, научное исследование – дело первейшей государственной важности и в своем единстве составляют стержневую основу музейной деятельности.
Вопросы осмысления истории Художественного музея в Уфе в совокупности с составлением его научного каталога взаимосвязаны между собой, не снижают актуальности его исследования сейчас и в будущем. И если учесть, что не осуществлено и научное исследование истории развития самого изобразительного искусства РБ, как единой художественной системы, то тогда острота указанной проблемы возрастает вдвойне.
История башкирского искусства складывалось в процессе своего развития в сложных соотношениях из двух источников: русско-православного и тюркско-мусульманского в переплетении с культурами многочисленных народов, населяющих край: русских, башкир, татар, финно-угорских этносов. Стало быть, предстоит рассмотрение сложных вопросов генезиса в формировании культуры и искусства республики. Отсюда вытекают еще неэстетические особенности, составляющие стержневые проблемы в осмыслении башкирского искусства как целостного явления. Такое исследование еще только предстоит сделать, так как научный коллектив, способный к серьезному исследованию и анализу искусства республики едва только формируется, да и то лишь усилиями искусствоведов-одиночек. Нет головного органа (специальной структуры), ответственной за разработку исследовательских программ в области искусствознания. То есть искусствоведение, как сфера научной деятельности остается бесхозной.
Известный в республике художник, один из ведущих педагогов Уфимского художественного училища Г.Г. Калитов, склонный в своих творческих работах к историко-теоретическим обобщениям, философским размышлениям, не смирился с таким пробелом – отсутствием книги по истории искусства республики в системе ее художественного образования. Не дождавшись искусствоведческого исследования, он сам создал интересную авторскую версию этой истории, подготовил ее к изданию и осуществил выход в свет. Получилась интересная научно-популярная книга, просветительского характера, близкая по содержанию, по стилю изложения к учебнику, хорошо иллюстрированная, написанная доступным языком.
Здесь же следует отметить особую ценность монографической работы Э.В. Хасановой, кандидата искусствоведения, доцента Башкирского педагогического университета им. Акмуллы – «Михаил Нестеров. Неизвестные страницы творчества» (М., 2015). Автором в многолетнем исследовании проделан внимательный анализ творчества художника, особенно советского периода. Э.В. Хасанова убедительно доказывает, что Нестеров, создав в советский период сильные живописные образы отечественной интеллигенции, вовсе при этом не отказался от своих религиозных убеждений, вопреки утверждениям ряда солидных столичных авторов, писавших в разные годы о творчестве Нестерова, что он якобы примирился с атеизмом, навязанным властью сверху. Глубоко верующий человек и художник, он не мог уйти от своих внутренних убеждений и тихо сохранял их в себе, продолжая воплощать их в работах, которые оставались до сего времени неизвестными. Исследование Э.В. Хасановой – первая монографическая работа о творчестве Нестерова, созданная на родине художника, изданная в Уфе, затем в Москве.
Искусствоведческие исследования особенно важны в работе над созданием музейных каталогов. В них фиксируются все основные сведения о произведениях в его собрании. Музей – хранитель памяти. В его каталогах сохраняется память даже о давно ушедших эпохах. Огромный пласт произведений искусств из собрания Художественного музея, научно обработанный нынешними и бывшими его сотрудниками, уже много лет остается не опубликованным, осев в недрах музейного архива. И это сотни и сотни экспонатов русского и башкирского искусства. Например, каталог древнерусской живописи, составленный научным сотрудником музея А.А. Хардиной. Готов к публикации каталог русской графики, составленный Л.В. Бондаренко. В 2014 г. вышла монография, посвященная развитию башкирской скульптуры с каталожными сведениями, кандидата искусствоведения, бывшего научного сотрудника музея Ф.М. Миннигуловой. Еще лет десять назад Э.В. Хасанова, тогда научный сотрудник музея, составила каталог произведений русского фарфора, но работа так и не была опубликована. А каталог древнерусского серебра и старообрядческого медного литья, составленный кандидатом искусствоведения Н.В. Тютюгиной, тоже бывшим сотрудником музея, вышел в свет в престижном издании Третьяковской галереи, но не собственного музея.
Следует подчеркнуть, что собрание Уфимского художественного музея имеет не только региональное, но и общероссийское значение. В нем хранятся уникальные произведения, начиная с XII века и до произведений современного искусства. Совершенно очевидно, что работа по составлению каталогов музейной коллекции по разделам нуждается в завершении и публикации. На их основе можно создать затем единый, сводный каталог музея – достойный вклад к 100-летию Башкирского государственного художественного музея имени М.В. Нестерова.
Биографию исторически сложившегося, солидного музея, определяют, прежде всего, крупные события общественного значения, куда, кстати, входят и издание музейных научных каталогов. Ныне в памяти хранятся события, произошедшие в последние два десятилетия, в постсоветское время: выставка избранных произведений из собрания уфимского музея в Москве, залах ГТГ (200), юбилейная научная конференция, посвященная М.В. Нестерову с изданием материалов конференции (С. Игнатенко) и выхода в свет выше отмеченной книги Э. Хасановой, установление памятника основателю музея М.В. Нестерову (Ф. Нуриахметов), наконец, строительство нового корпуса здания музея. Все это отразилось в общественной памяти, зафиксировано и осталось в печатных изданиях.
Но есть еще другая, внутренняя, очень личная, тихая память, живущая в той или иной мере в каждом из нас, посещавших музей – живая память, столь необходимая для написания истории музея. Со временем она уходит вместе с нами в глубину вечности. Сто лет минуло с открытия музея. Все кануло в Лету. Ушли в мир иной четыре-пять поколений уфимцев, многие из которых в свое время бывали в музее, любили его, приводили сюда детей и внуков. Какие-то произведения, вероятно, вызывали у них особые, личные чувства. Но память о жизни людей, причастных становлению музея в 20 – 40-х годах, теперь исчезла. Для истории остались только немые свидетели: архивные документы, письменные источники, фотоматериалы.
Ну, кто сегодня в Уфе может вспомнить, например, Жозефину Иосифовну Шарую – маленькую, сухонькую старушку в старенькой, немыслимо затейливой шляпке? Книжница, прекрасно владевшая французским, казалось, она залетела сюда случайно, незнамо откуда. Некоторое время ведала музейной библиотекой. Лишь позже узнала, что она была из репрессированных ленинградцев, редкий специалист по истории западноевропейского костюма, автор учебника, ряда монографических исследований в данной области.
Как не вспомнить, З.И. Елгаштину – сотрудницу музея – дочь известного художника-акварелиста М.Н. Елгаштиной из первого поколения уфимских живописцев. Их жизнь была тесно связана с музеем. Зинаида Ивановна – высокообразованная личность, воспитанная в духе русской дворянской, дореволюционной интеллигенции, в молодости – балерина, танцевала некоторое время на сценах столичных театров. Позже занималась изучением вопросов теории танца, в частности исследованием биомеханики движения тела в танце, встречалась в связи с этой работой с новатором советского театра В.Э. Мейрхольдом. Эти записи она показала мне весной 1973 г. Из-за очень плохого зрения, они были сделаны яркой губной помадой на листках школьной тетради.
А уникальная музейная библиотека, специализированная по искусству, с редкими уже тогда, дореволюционными изданиями, с ценными художественными журналами начала ХХ в., с церковными книгами в роскошных переплетах?! Музейное книгохранилище находилось на втором этаже в чудовищной тесноте, впрочем, как и сам музей тоже. Читального зала не было. На крохотной лестничной площадке второго этажа, у маленького окошка стоял небольшой столик, за которым могли расположиться лишь один-два читателя. Еще в 60-е годы книги здесь выдавали на руки, строго отслеживая их возвращение в срок, указанный на формуляре. Библиотека была доступной для всех желающих, даже для школьников. Книги в тот период выдавала справедливо-требовательная к читателям Галия Шариповна Сафарова. Теперь о чудной, уникальной библиотеке книг по искусству в Уфимском художественном музее рядовому читателю мало что известно.
Надо заметить, что Художественный музей сразу, с самого начала, благодаря своей постоянной уникальной экспозиции произведений русского классического искусства, как и редкостной библиотеке, стал центром притяжения уфимской интеллигенции, творческих личностей, учащейся молодежи. Они шли сюда даже в самые трудные годы его становления в условиях гражданской войны, голода из-за неурожаев, в расстрельные тридцатые, затем сороковые – роковые годы Отечественной войны. Музей держался в основном на энтузиазме маленького коллектива сотрудников – бессеребренников, получавших самую мизерную зарплату. Финансирование музея тогда, как, впрочем, и теперь, велось по остаточному принципу, хотя известно, что в госбюджете остатков не бывает, только – нехватки.
Тогда остро стоял вопрос с научными кадрами – специалистами по музейному делу в сфере изобразительного искусства. Искусствовед – профессия штучная. В провинции, в родных осинах в те времена, как и сейчас, их не готовили. В работе музея помогали тогда местные художники, о которых вспоминалось выше. Они несколько ориентированны в вопросах музейного дела и всегда готовы к волонтерской работе.
На рубеже 20-30-х годов, по заданию музея, совершили несколько поездок по отдаленным горно-восточным селениям Башкирии с целью изучения и сбора материалов по народному творчеству: делали зарисовки характерных лиц, типажей, традиционных предметов башкирского быта, приобретая также и подлинные вещи. Так стала закладываться базовая основа в собрании музея произведений декоративного творчества башкир, впервые рассматривая их с эстетических позиций, как явление искусства, а не только из их принадлежности к этнографическому миру. Осуществляя обширную и разностороннюю работу музея, стало очевидно, что необходимо закладывать и развивать научно-исследовательскую деятельность.
Лишь только в 1937 г. в штате музея появился первый научный сотрудник – искусствовед, музеевед Людмила Васильевна Казанская (1905-1987 гг.). Ее имя теперь полузабыто, если не сказать, что утрачено совсем. Воспитанница искусствоведческого отделения исторического факультета Ленинградского университета (1925 – 1930 гг.) выбрала специальность «искусствовед» будучи еще школьницей. Ей было 15 лет, когда в Уфе происходили вышеизложенные события, связанные с открытием музея. Людмила была в числе первых постоянных посетителей музея, прилежным читателем музейной библиотеки, усердно готовясь к поступлению в институт, чтобы потом работать в музее, в своей родной Уфе.
И она, в самом деле, завершив учебу в Ленинграде, вернулась в Уфу и в 1937 г. начала работать в Художественном музее в должности научного сотрудника. В 1950 году она приняла обязанности хранителя фондов и музейного архивариуса. По молодости и неопытности, она не знала, какую ношу взвалила на свои женские плечи. Опираясь на все свои силы и приобретенные знания, она полностью включилась в работу еще только формирующегося музея. В штате музея тогда числилось 13 человек: истопники, смотрители залов, библиотекарь, охранники, дворник и лишь один-единственный научный сотрудник. Л. Казанская и экскурсии проводила, и фонды хранила, и вела всю документацию по работе музея и переписку с другими музеями. И в ограниченных условиях музейного помещения надо было составить такую экспозицию из работ в собрании музея, чтобы убедительно раскрыть перед зрителем художественную идею, положенную в основу этой экспозиции.
На юбилейной фотографии коллектива сотрудников музея, сделанной в январе 1940 г., по случаю двадцатилетия, в первом ряду, в центре –
Л. Казанская. Рядом с ней – высокий, колоритный мужчина – Ф.А. Эрнст, известный киевский искусствовед. Он – из репрессированных, сосланных на Урал. Некоторое время ему разрешали поработать в фондах Уфимского музея. Он взялся за исследование работ М. Нестерова, тогда еще не рассмотренных в художественно-эстетическом и стилистическом аспекте в контексте творчества художника. Л. Казанская помогала ему в работе. Результаты исследования Ф. Эрнст представил в 1940 г. в виде доклада в Москве, на Ученом совете ГТГ.
В работе музея, в ее текущей, повседневной жизни проблем всегда хватает. Как хранитель музея, она чувствовала себя как хранителем его жизни и хранила, как свою личную жизнь, ответственно вникая во все вопросы, вплоть до хозяйственных. Но случались события совершенно непредсказуемые, неожиданные, как, например, в 1942 г. Тогда в Уфу эвакуировали Киевский музей изобразительного искусства – шедевры русской, украинской, западноевропейской живописи. По распоряжению вышестоящих инстанций: «Привезли работы в ящиках, сложили во дворе музея, прикрыв, чем смогли, и оставили под открытым небом – под мою ответственность», – рассказывала Людмила Васильевна автору этих строк в конце 50-годов. «Ящики с работами, конечно, занесли в залы музея, вынужденно сократив добрую часть своей постоянной экспозиции».
Тем временем собственные ценности, сложенные плотными штабелями на стеллажах, теснились в одной, единственной комнате, отведенной в те годы под хранилище. Крупные живописные холсты, прислоненные к стене, стояли на полу вместе со скульптурами. А под полом хранилища топилась кочегарка, обогревая помещение всего музея. Лишь только в 1962 г. в бытность директором музея Г.Р. Пикуновой, музей был подключен к центральному отоплению. В 1953 г. научным сотрудником музея становится искусствовед Э.П. Фенина (1929-2014 гг), написав в те годы краткий путеводитель по музею, ставший библиографической редкостью. А Казанская так и была вынуждена всю жизнь хранить музейные ценности в недопустимых и от нее независящих условиях. На протяжении многих лет обращение руководства музея во властные структуры о положении дел в музее, возможно, не очень настойчивые, упорные, а иногда и замалчивание из робости перед чиновниками, не возымели действия. Л.В. Казанская все же уберегла, сохранила коллекцию музея в целости и передала в руки следующего хранителя. Имя ее достойно высокой памяти в истории музея.
Надо, наконец, признаться, что у музея, на протяжении столетия, была сложная, противоречивая, порой драматичная судьба, иногда не лишенная и светлых страниц, как и сама жизнь. Пожалуй, светлейшей страницей в его истории стал 2015 год. По инициативе сотрудников музея, при содействии Министерства культуры РБ и под личным контролем главы республики Р.З. Хамитова построен новый корпус музея. В нем разместились не только фонды хранения, но появились дополнительные экспозиционные площади, и лекционный зал, и реставрационная мастерская, и даже бытовая комната для сотрудников. Возможно новые, улучшенные, условия работы теперь вдохновят сотрудников музея к осуществлению широкого фронта работ в научно-исследовательской и других сферах просветительской деятельности музея.


 Библиография:


Янбухтина А. Особый дом в истории Уфы, его особая судьба / А. Янбухтина // Истоки. - 2016. - №15. – С. 10; № 16. – С. 10.


ИНТЕРЕСНЫЕ ФАКТЫ

Оленькин цветочек

Некоторые краеведы считают, что у аленького цветочка из сказки Аксакова был конкретный прототип - вид растения пион узколистный (Paeonia tenuifolia), встречающийся в оренбургских степях, где бывал Аксаков. Также рассказывают, что первоначальным названием сказки было "Оленькин цветочек" и была она посвящена внучке Сергея Аксакова, дочери Григория Сергеевича Аксакова. Сюжет для "Аленького цветочка" Сергей Аксаков не придумал, а услышал когда -то в далеком детстве от ключницы Пелагеи.

 

« Октябрь 2017 »
ПнВтСрЧтПтСбВс
      
1
2
3
4
5
6
7
8
9
10
11
12
13
14
15
16
17
18
19
20
21
22
23
24
25
26
27
28
29
30
31
     

УФА В КНИГАХ